Контактная информация
Москва, Кузнецкий Мост, 11,
Московский Дом Художника

«Искусство несет в себе заряд надмирной красоты»: интервью с Дмитрием Трофимовым

Генеральный продюсер фестиваля современного церковного искусства «Видеть и слышать» о проекте и том, что ждет гостей Московского дома художников с 27 октября по 4 ноября.

— Как вы выбирали работы, художников, тех мастеров, в том числе и коллективы, которые исполняют духовную музыку. Я смотрю, что здесь будут концерты духовной музыки, их будет — раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь — семь концертов. Там, кажется, будут еще показы фильмов, если я не ошибаюсь? Какие были критерии, кого вы приглашаете, кому вы даете площадку? Желающих, потенциальных участников наверняка могло бы быть еще больше. Как этот отбор происходил?
— У нас главный критерий отбора работ на фестиваль такой. Работы должны быть созданы для внутрицерковного пространства. Это не религиозное искусство, это не художественные поиски, которые иногда, действительно, бывают очень интересными. У нас не присутствуют пейзажи с храмами или портреты священников или святых, например. А это именно те работы, которые созданы художниками для литургического пространства. Немножко в стороне, отдельный отбор у нас шел по скульптуре, потому что понятно, что скульптура круглая, это всегда в пространстве, она редко используется для внутри, рельефы. Но поскольку очень хотелось показать и скульптуру, у нас очень много керамических рельефов, очень интересных, здесь мы чуть-чуть расширили эти рамки. Мы надеемся, что наш проект действительно будет ежегодным, потому что огромное количество отзывов мы получили в прошлом году после устроения выставки там же. Она называлась «Монументальное искусство в церкви», по-прежнему она такой и остается. Это площадка, которая нам предоставляется Московским Союзом художников. На этой площадке вырос уже фестиваль, как более обширный показ церковной культуры. Мы надеемся, что эта ежегодность даст нам новых партнеров в организации фестиваля и новых художников, когда люди будут знать, что это мероприятие, этот проект является ежегодным, что каждый год осенью ты можешь показать свои новые работы, показать фотографии созданных тобой за год интерьеров храмов, какие-то новые иконы, новые мозаики. Мы надеемся, что это наше мероприятие будет все расширяться и расширяться географически. У нас уже сегодня и художники из Белоруссии и из Греции есть, и из Донецка, Луганска, из Крымской республики. Мы надеемся, что это перерастет в такой проект, который очень всем нужен, кто со мной общается, это и священники, и сами художники, и люди, которым небезразлична та культура церковная, внутри которой они существуют и живут. Мы надеемся на то, что этот проект станет общеевразийским, общехристианским, общеправославным. Мы считаем, что те вызовы, перед которыми стоит человечество в перспективе ближайших десяти лет, я имею в виду развитие искусственного интеллекта, только живая человеческая церковная культура может спасти человечество от расчеловечивания. Вот миссия нашего проекта.

— Церковная культура показывает красоту Бога и красоту христианства. Через эту красоту люди могут быть улавливаемы в христианские сети, если использовать образ евангельский, может быть, это звучит несколько пугающе. Но Христос Сам сказал, «что будете ловцами человеков» апостолам. А ваш собственный приход в церковь, ваш приход к вере был ли связан с опытом постижения красоты этого мира, красоты церковного искусства? Насколько для вас лично красота является свидетельством о Боге, явилась ли в свое время?
— Явилась. Я родился, рос в семье, для которой православная культура была естественной средой обитания. У меня отец занимался охраной памятников истории и культуры, он фактически стоял у истоков создания Всероссийского общества охраны памятников и, конечно, все в доме и все поездки были каким-то образом связаны с церковью. Крещение я принял позже, уже в сознательном возрасте. А путь к иконописи был достаточно извилистым, потому что я выбрал путь художника в 12 лет, это Московская средняя художественная школа, потом Суриковский институт. И в Суриковском институте сначала меня привлекали какие-то картины на исторические сюжеты, а потом мне в этом направлении стало немножко скучно, немножко тесно. Как раз в этот период я вместе с институтом стал ездить на практики в Ростов Великий, где мы копировали росписи 17-го века под руководством Евгения Николаевича Максимова и Сергея Александровича Гавриляченко — два моих наставника в институте. И, конечно, всегда вспоминаю с теплотой и с огромной благодарностью лекции, они назывались лекции по композиции, но по сути дела это было введение в христианскую культуру. Это Николай Николаевич Третьяков, известный московский искусствовед. В это время произошло открытие церковного искусства. Я иконы видел с раннего детства, они были в комнате, но понимание, что это красота, происходило в каком-то периоде. Это был очень интересный опыт. Еще до Ростова у нас была пейзажная практика в Устюге Великом. Настоятель храма отец Ярослав попросил написать икону, никто из нас не знал, как это делается. Он дал маленький образ, мы по клеточкам стали переносить. Я стал делать прорись, я еще не знал, что это называется прорись, стал делать прорись этой иконы, это была Смоленская икона Богородицы, и вдруг для себя открыл такую фантастическую пластику, линейную гармонию этих ритмов складок. И в этот момент руками ощутил, что это искусство несет в себе заряд красоты, который сильно отличался от того, что я копировал Сурикова, Репина.

— Надмирной какой-то красоты.
— Надмирной, да. Эта пластика, пластика линий и ритма цвета стали завораживать, и я начал понимать, что да, это гораздо более высокий уровень, в этом есть созерцательность. В этом искусстве гораздо большая созерцательность, чем, например, в академическом искусстве, которое мне нравилось на тот момент. Хотя если мы берем высокие образцы академического искусства, такие как Александр Иванов или Василий Суриков, то там эти законы есть, их можно открывать, это очень интересно с точки зрения анализа искусства. А потом уже более сознательный был этап развития, я учился у Адольфа Николаевича Овчинникова, мастера иконописца, и он уже открывал тайны и мастерства и тайны понимания церковного искусства.
— Как можно сочетать новаторство, то, что идет от твоего собственно поиска художественных методов, с каноном, до какой степени это может быть приемлемо, если мы говорим о внутрицерковном искусстве. Вы же этот фестиваль позиционируете, как именно внутрицерковный? То есть это то, что может быть использовано в пространстве православного храма. До какой степени можно экспериментировать, условно говоря, с каноном, на ваш взгляд?
— Да, эти вопросы постоянно обсуждаются. И у нас будет посвящен фактически первый круглый стол, который 27 числа будет на площадке, как раз вопросам, в том числе и канону, традиции. Это вопросы интересные, но сейчас все-таки мы приходим все к тому, что очень важно определиться всем, что такое канон. Есть действительно правило, канон — линейка, с греческого, прави́ло. И, действительно, есть определенные каноны, которые были зафиксированы оросом 7-го Вселенского Собора и других Соборов Церкви, в том числе и Стоглавого Собора. Практически все они художниками знаемы, но не всегда следуемы, как, например, изображение Господа Саваофа на Стоглавом Соборе было принято, но тем не менее, 17-й век нам дал обратную ситуацию. Поэтому мы вообще говорим о том, что каноны обязательно должны быть, но это... как есть понятие апофатического богословия, то есть то, что нельзя делать. Поэтому после периода иконоборчества были приняты определенные законы, правила — что нельзя изображать. В остальном, мы говорим так, что церковное искусство должно быть адекватно Священному Писанию. Являясь частью Священного Предания Церкви, оно может сохраниться в церковных стенах, а может быть просто забыто или быть непринятым, например. И это вопрос, скорее, здесь уже часто возникают просто традиции, есть такая традиция или такой традиции нет. То, что вы видите, и то, что вы увидите на фестивале — это, действительно очень разные художники, и многие работы вызовут у вас удивление. Но мы поняли, что для того, чтобы понимать современное церковное искусство, обязательно на фестивале мы показываем все церковное искусство прошлого, все, мы называем «20 веков». Конечно, для нас самые ранние катакомбные вещи... это все-таки третий век. Но обозначаем именно двадцать веков. Первый зал у нас называется зал традиций. В первом зале будет идти фильм, в котором за семь минут зритель может увидеть ретроспективу образов всего церковного искусства. И дальше мы создаем серию фильмов, о которых вы упомянули, о жемчужинах церковного искусства именно для того, чтобы люди могли сравнивать, могли вообще увидеть эти вещи. Древнее искусство является неким ключиком к пониманию сегодняшнего. Мы очень благодарны президентскому фонду культурных инициатив за поддержку нашего проекта, потому что именно благодаря этой поддержке, мы можем такой серьезный именно научно-просветительский раздел выставки сделать. Это и фильмы, которые мы создаем специально для фестиваля, это экскурсии, которые в ежедневном режиме будут. Здесь, я думаю, выставка и фестиваль будут ставить вопросы перед людьми, мы только можем немножко помочь где-то на них ответить.

— Есть такое понятие насмотренности, наслышанности. Сейчас все чаще говорят об этом, особенно когда дело касается воспитания молодого поколения, детей. Вы тоже отец и вы понимаете, наверное, это по себе. Дмитрий, такой вопрос. Как приучать глаз ребенка, молодого человека к правильному искусству. Туда можно отнести церковное и не церковное. Красота везде, она и в Третьяковской галерее, она может быть и в Московском Доме художника с 27 октября по 4 ноября по адресу Кузнецкий мост, 11 , где как раз пройдет выставка «Видеть и слышать», выставка монументального искусства в церкви. Дмитрий, это ведь вопрос: слушать правильную музыку, показывать правильные картины, правильное кино. Как это происходит, чтобы это не было навязчивым, от чего ребенок будет потом бежать долго, и не оглядываясь?
— Это вопрос культуры, в которой мы, люди, как часть культуры, каждый из нас в некой среде вырастает, и потом в течение жизни погружается то в одну среду, то в другую, и так появляется наш личный культурный опыт и видения и слышания. Что самое прекрасное в мире? Это то, что Господь создал этот мир, это цветы, это звездное небо, это шум волн, это рябь на воде, солнечные блики. Это то, что является Божественной красотой. Люди ее преломляют через свое видение, через свое созерцание, преломляют в произведениях культуры. Так проще нам и так интереснее нам жить, осмысливать то, что вокруг нас. Здесь ребенок, который растет, который видит, он маленький, он близко к земле, видит красоту цветка, но он не задумывается над тем, что это прекрасно. Но это видение закладывается в него само. То же самое и в музеях, когда дети смотрят подлинные шедевры искусства, то глаз невольно приучается к этому. Это действительно важный момент во взрослении. А дальше уже каждый человек в каком-то возрасте, каждый в своем, начинает понимать, что эта созерцательность, как часть становления его личности и как одно из важных составляющих жизни, формирования себя. Это необходимо. Поэтому мы ездим, смотрим музеи, ходим на выставки, слушаем прекрасную музыку. Но мы все разные, у нас разные вкусы, мы привыкли к разным ритмам. Ритмы меняются в каждую эпоху, становятся все быстрее и быстрее, есть такая тенденция. И мы уже слушаем классику на скорости один и один, один и два, я имею в виду литературу. А дети у меня слушают на один и четыре, на один и пять, скорости. Это все и в искусстве то же самое. У нас гигантское количество образов, которое проходит перед современным человеком, такого никогда не было за всю историю человечества. Образы проникают в нас везде, отовсюду, причем, они яркие, агрессивные. Мы от них не можем никуда скрыться, кроме как в природу уйти. Безусловно, это создает определенную нашу востребованность к тому, что, чтобы созерцать, что для этого? Какое произведение, какая икона, какой образ должен быть в храме, чтобы мы на него молились, и чтобы он был для нас и образом молитвенным, и в то же время, чтобы мы им восхищались? У каждого человека это свои образы.